«Пока ты на фабрике, сотрудники оперативной части приходят и проверяют, где лежат твои трусы»

Александра (имя изменено в целях безопасности) — художница, которая провела в заключении чуть больше года. Она отбывала свой срок в гомельской колонии №4, где, по ее словам, все устроено так, чтобы женщина постоянно чувствовала уязвимость и страх: за мелкое нарушение можно попасть в штрафной изолятор, доступ к самым базовым вещам превращается в очередь и ожидание, а бессмысленная физическая работа и постоянные проверки поддерживают состояние постоянного напряжения.

Этот материал из специального цикла к Международному дню борьбы за права женщин «Она свидетельствует» — истории политзаключенных женщин Беларуси, которые прошли через уголовное преследование и колонию.

«Из беларуской тюрьмы люди выходят покалеченные»

Время в колонии для Александры тянулось бесконечно. Казалось, что все стоит на месте, потому что одно и тоже повторяется изо дня в день. По мнению администрации гомельской колонии №4 женщины всегда должны чувствовать уязвимость, поэтому там существует термин «бодрить» — когда сотрудники оперативной части контролируют, чтобы заключенные всегда находились с ощущением напряжения от постоянного контроля.

— Поэтому, пока ты, например, работаешь на фабрике, они приходят проверяют, где лежат твои трусы, зубные щетки. Они показывают будто они тоже работают. Для это они придумывают новые какие-то правила. То голову можно мыть только по этим дням, а теперь по этим уже нельзя; то книгу можно, то уже нельзя.

То есть наказать человека могут за все, что угодно. Даже за то, что у тебя водолазка торчит на один сантиметр выше рубашки. Таким образом тебя постоянно «бодрят», то есть отряд никогда не должен находиться в состоянии покоя.

Ты живешь в абсурде каждый день. Это абсурдно: черпать тряпками лужи в ведра и выливать ее в клумбу, через которую снова вытекает эта вода. И ты эти бессмысленные действия делаешь часами. Или затаскивать куда-то мешки со снегом и его выбрасывать. В колонии очень много бессмысленной физической и моральной работы.

Из беларуской тюрьмы люди выходят покалеченные мало того, что физически, потому что там непереносимые условия — там делают все, чтобы тебя угробить, так еще и физически. Это такая плата и общество это должно понимать, что люди заплатили самым ценным.

«Чтобы попасть в туалет, тебе надо отстоять очередь»

Бывшая политзаключенная рассказывает, что повседневная жизнь в колонии была организована так, чтобы человек постоянно ощущал нехватку даже самых базовых условий.

— В колонии все выстроено так, чтобы ты постоянно был в дефиците. Элементарно, на отряд в 100 человек работает только четыре унитаза. То есть, чтобы попасть в туалет, тебе надо отстоять очередь. Надо отстоять очередь, чтобы почистить зубы, чтобы умыться. Ты не можешь мыться, когда тебе нужно. Ты не можешь помыть голову. Одежда — это просто издевательство. Сама эта форма уже унижает женщину.

Мне выдали платье на шесть размеров больше. Мне сказали, что это нормально. Ушить ты его не можешь, хоть и работаешь на фабрике, потому что поедешь за это в ШИЗО. Потому что за это могут донести, а стучат там все.

Нет теплой одежды. Допустим, если у тебя на складе лежит теплая одежда, то забрать ты ее не можешь, потому что попасть туда ты можешь только по заявлению. Эти заявления собираются с заключенных примерно месяц-полтора. Потом ты ждешь очередь. Я помню, что те, кто написал заявление в сентябре, те попали на склад в середине декабря.

«Человеческого достоинства там нет вообще»

По словам Александры, в колонии политических заключенных намеренно стигматизируют и ставят в еще более уязвимое положение по сравнению с другими осужденными.

— Человеческого достоинства там нет вообще. Тебе постоянно говорят, что ты хуже всех остальных, потому что у тебя желтая карточка. И хуже твоего положения в этом месте сложно придумать. Не политических там пугают экстремистским профучетом. Потому что для нас там гораздо хуже условия.

Вся система направлена на то, чтобы подавить человека как личность, уверена Александра.

— Там постоянно твердят, что ты — не женщина, ты — преступница. Этим все сказано. В любом вопросе ты зависим. Не можешь высказывать свое мнение.

Солидарность там не допускается, тебе дают понять, что в колонии каждый сам за себя. Делиться чем-то там запрещено. Там даже не понимаешь, кому можно доверять, потому что в каждом отряде есть уши и глаза, которые всегда готовы сдать. В основном, все приближенные к администрации — это люди, осужденные за убийство.

«Тело тебе не принадлежит»

Тяжелый физический труд, постоянный недосып и жесткий режим, по мнению бывшей политзаключенной, постепенно лишают женщин ощущения собственного тела:

— В тюрьме тело тебе не принадлежит. Оно убито этой тупой физической работой, хроническим недосыпом. Ты воспринимаешь тело как функцию: чтобы что-то взять, что-то отнести. Какая там телесность, когда тебе на душ дают 10 минут раз в неделю. При этом еще и орут. Ты даже присесть не можешь, где и когда захочешь.

Пережить заключение Александре помогали книги, обучение и общение с женщинами, чьи ценности совпадали с ее собственными.

— В колонии я очень четко поняла фразу: «каждый несет свой крест». И ты не можешь помочь человеку.

Со мной была девочка, которой дали семь лет за мошенничество. Она каждый вечер рыдала и хотела покончить с собой. Такие у нее были серьезные и глубокие суицидальные мысли, потому что жизнь закончена, она выйдет и не сможет иметь детей из-за того, что пройдет фертильный срок. А в Беларуси каждый третий с проблемами деторождения.

А людей с суицидальными мыслями там очень много. И некоторые со мной делились, как это пробовали сделать. И после таких разговоров очень тяжело. Мировосприятие меняется, потому что ты видишь, как в мире много боли. Это путь, который я никому не пожелаю пройти.

Самым тяжелым в заключении женщина считает разлуку с детьми.

— Все можно пережить, но отсутствие контакта с ребенком, невозможность его воспитывать — самое тяжелое. Это не боль, это разрыв.

Александра — художница. Пережить заключение ей помогало в том числе искусство. Но, как отмечают близкие женщины, после освобождения ее работы стали мрачнее.

— Несмотря на то, что они стало мрачнее, в тоже время в них появилась глубина. Потому что такой опыт дает не только боль, но и силу. И стараюсь свою боль переводить в глубину.

«Ненависть к женщине там явная»

Бывшая политзаключенная уверенна — в женских колония режим содержания политзалюченных женщин жестче, чем в мужских.

— Гомельская колония — это не общий, а строгий режим. Колония — это отражение общества. В таком маленьком концентрированном виде. Ненависть к женщине там настолько явная. И мужчины, которые там работают, — отдельный вид с садистскими наклонностями.

«Резко отменяют антидепрессанты и люди просто сходят сума»

Многие женщины в заключении обращаются за помощью к психологу. В колонии есть возможность получить антидепрессанты, но нет гарантии, что женщина сможет пропить весь курс, потому что иногда таблетки резко отменяют, вспоминает Александра.

— Синдром отмены лекарства — частая проблема в заключении. Людям в колонии прописывают антидепрессанты, потом резко отменяют и люди просто сходят сума. Этого совершенно нельзя делать. При этом прописывают такие антидепрессанты, что человек от них вообще неадекватный. После отмены следуют судороги, истерики. Там от такой помощи только хуже.

Лекарства заключенные получают в медчасти после долгой очереди. Если в день нужно выпить две таблетке — то в очереди придется стоять дважды. Зачастую — в свое свободное время, которого в колонии и без того практически нет.

Кроме этого, вместо зарубежных препаратов женщинам часто предлагают беларуские аналоги, которые значительно уступают в качестве. Поэтому, вспоминает Александра, долгую терапию выдерживают не все.

«Это очень страшное чувство — ты будто внутри мертвый»

Говоря о жизни после освобождения, Александра констатирует: после выхода на свободу стало тяжелее жить и воспринимать реальность.

— Мне казалось, что первые месяцы после освобождения будут как из розовых фантазий — выйду и буду делать все, что захочу. Но это иллюзия. Когда я вышла, я не могла общаться с людьми. Хотелось просто лежать, а когда лежишь, то хотелось лечь еще глубже. Ты понимаешь, что можешь общаться только с теми людьми, которые прошли то же, что и ты — они тебя понимают.

Посттравматический стресс начинает распаковываться и у тебя идет агрессия такой формы, что я даже передать не могу. У тебя есть «свои» и «чужие». От всего пережитого стресса ты не чувствуешь вкуса еды, не получаешь удовольствия.

Твоя жизнь — будто лижешь чупа-чупс через обертку. Ты видишь цвет, можешь почувствовать запах, но вкуса — нет. Это очень страшное чувство — ты будто внутри мертвый. Мне как художнице даже рисовать не хотелось. Я уже думала, что к рисованию никогда не вернусь, потому что не вижу смысла в этом. Даже ходить и дышать было тяжело.

От этого состояния бывшую политзаключенную спасала кулинария. Само приготовление пищи был для женщины медитативным. Кроме этого, Александре помогала возвращаться в себя природа. Улыбаясь, она вспоминает, что первые несколько месяцев постоянно гуляла по паркам и лесам. К рисованию Александра вернулась только через полгода.

«Таких людей нужно всюду сопровождать, объяснять элементарные вещи несколько раз»

Художница вспоминает, что послед освобождением она сталкивалась со множество триггеров, один из которых — скопление людей. Женщина уверена, что бывшие политзаключенные, которые выходят на свободу, в первое время нуждаются в сопровождении. Потому что большое количество людей, резкий свет и шум может выбить человека из равновесия.

— После освобождения казалось, что все люди очень медленные. Это очень триггерило. Потому что в колонии ты сам себе не принадлежишь. Там совершенно другой ритм — ты за три минуты можешь сделать невероятное количество вещей.

Первое время я не ориентировалась на местности. Любой сбой планов вызывал истерику. Ты не можешь с этим справиться. Поэтому с такими людьми нужно ходить везде, вплоть до магазина. Потому что для всех это кажется очень простым действием, но для освободившихся это стоит героических усилий.

Если что-то шло не так, то у меня начинались панические атаки. Это жуткое состояние тотальной беспомощности. Поэтому таких людей нужно всюду сопровождать, объяснять элементарные вещи несколько раз, медленно и спокойно.

Родные Александры замечали, что первое время женщины выпадала из разговора. Женщина объясняет это тем, что в таком состоянии трудно следить за разговором, особенно долгим. По ее словам, с людьми после заключения, как и после плена, нужно говорить короткими понятными фразами, спокойным тоном при очень комфортной атмосфере.

«Это невероятно, когда к тебе возвращается чувство собственного достоинства»

Александра признается, что после освобождения ее особенно поразило, как люди обращаются друг с другом вне тюремных стен.

— Меня очень тронуло, когда ты выходишь, и в обществе к тебе начинают обращаться по-человечески. Это невероятно, когда к тебе возвращается чувство собственного достоинства, когда к тебе обращаются с уважением, когда ты можешь сказать «нет».

Женщина считает, что общество должно учиться безопасному общению с освобожденными политзаключенными. Люди, которые пережили такой травматический опыт, выходят из мест несвободы дезоринтированными и, кроме того, что должны восстанавливать физическое и психологическое здоровье, им приходится налаживать связь со своей семьей и близкими.

— Нужно понимать какие-то базовые вещи и быть терпеливым. Потому что могут случаться истерики. Самое противное, то ты не знаешь где и что тебя триггернет.

Если вдуматься, то это разрушение основ человечности, разрывание всех этих родственных связей, социальных.